Раз решил уйти к другой женщине, забирай с собой и мать
— Собрался уходить к другой? Тогда забери и свою маму, — спокойно попросила Людмила, и муж медленно открыл чемодан обратно. Чемодан лежал на кровати раскрытый, как разинутый рот. Сергей складывал рубашки аккуратными стопками — одну к одной, будто собирался на выставку, а не ломал двенадцать лет совместной жизни. Людмила стояла в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку, и наблюдала. — Ты даже не спрашиваешь, куда я еду, — сказал он, не оборачиваясь.
— Я знаю, куда ты едешь, Серёжа. Знаю уже четыре месяца. Кристина, верно?Он замер на секунду. Рубашка в его руках чуть смялась, но он тут же расправил её и положил в чемодан. — Откуда ты… — Ты перестал стирать сообщения на телефоне в ноябре. Либо разучился, либо перестал считать нужным. Сергей медленно повернулся. Он ожидал слёз, крика, летящих обвинений. Ничего этого не было. Людмила стояла спокойно, и это спокойствие его настораживало больше любого скандала. — Люда, я не хотел так. Я думал, поговорим нормально, сядем, обсудим. — Мы сейчас разговариваем нормально. Ты складываешь вещи, я смотрю. Всё очень цивилизованно. — Не надо иронии.
— Это не ирония, Серёжа. Это констатация. Ты уходишь — я не держу. Квартира моя, была моей до брака, останется моей после. Тут вопросов нет. Он кивнул, словно ему полегчало. Застегнул молнию на боковом кармане. Достал из шкафа зимнюю куртку, перекинул через руку. — Я рад, что ты так это воспринимаешь. Серьёзно, Люда. Я боялся, что будет… — Что будет что? Истерика? Битая посуда? Я не в сериале, Серёжа. Мне сорок один год, и у меня есть достоинство. Он выдохнул. Сел на край кровати рядом с чемоданом. Потёр ладони друг о друга — привычка, которая появлялась у него в моменты нервного облегчения. — Я оставлю ключи на полке в коридоре. — Оставь. И забери свою мать. Сергей поднял голову. Посмотрел на неё так, словно она произнесла что-то на незнакомом языке. — Что? — Серёжа, я сказала: забери Валентину Петровну. Она твоя мать, не моя.
Ты уходишь — она уходит с тобой. — Ты шутишь. Подробнее кровать чемоданом Упаковка — Я похожа на человека, который шутит? Людмила не улыбалась. Не хмурилась. Лицо её было ровным, как поверхность стола. Сергей встал, взял чемодан за ручку и медленно закрыл крышку обратно. Поставил его на пол. — Люда, ну это глупость. Она здесь живёт уже шесть лет. У неё своя комната, свои привычки. Куда я её дену? — К себе. К Кристине. Туда, куда ты сам едешь. — В студию? Ты с ума сошла? Там тридцать восемь квадратов. — Это не мои тридцать восемь квадратов, Серёжа. И не мои проблемы. Он положил чемодан обратно на кровать. Открыл. Закрыл. Снова открыл. Руки делали бессмысленные движения, а голова отказывалась принимать услышанное. — Давай так, — сказал он тише. — Я ухожу, а с ней мы решим позже. Через неделю, через месяц. Найдём вариант.
— Нет. — Люда… — Нет, Серёжа. Не через неделю и не через месяц. Ты или уходишь с ней, или не уходишь вовсе. Утро следующего дня началось тихо. Сергей не ушёл. Чемодан стоял в углу спальни — закрытый, но не убранный. Валентина Петровна сидела на кухне, пила чай с сушками и листала каталог семян — готовилась к дачному сезону, ничего не подозревая. Людмила вышла на балкон и набрала подругу. — Наташ, он вчера собирал чемодан. — И что? — Я сказала забрать Валентину Петровну. Он чемодан закрыл обратно. Наталья помолчала секунду. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он думал, что уйдёт налегке, а я буду кормить его мать до конца дней. Наташ, у меня нет обязательств перед этой женщиной. Она мне никто по закону, если мы разведёмся.
— Людка, ты гений. — Я не гений. Я просто не собираюсь быть удобной. Сергей в это время сидел в машине на парковке у дома и разговаривал с Денисом по громкой связи. Голос друга звучал хрипло — тот явно только проснулся. — Денис, она мне условие поставила. Забирай, говорит, Валентину Петровну, или оставайся. — Ну так забирай. — Куда?! У Кристины студия! — А я тебе что говорил? Я тебе ещё в октябре сказал: ты меняешь шило на мыло. Ты послушал? — Ты не помогаешь. — Я реалист, Серёга. Ты хочешь красивую жизнь, а у тебя за спиной пожилая женщина, которой ты обязан половиной того, что имеешь. Вторая половина — у твоей сестры, а сама Валентина Петровна осталась без жилья. Это ты забыл? — Я не забыл. — Забыл. Потому что когда она продала трёхкомнатную и раздала всё вам двоим, ты не возражал. Ты взял деньги, купил машину, сделал ремонт в квартире жены. А теперь хочешь уйти, оставив её Людмиле? С какой стати? Сергей сжал руль. Двигатель работал вхолостую. На заднем сиденье лежал чемодан — он всё-таки вынес его утром, пока Людмила была в ванной. — Я поговорю с Кристиной. Объясню ситуацию.
— Удачи, — сказал Денис и отключился. Вечером Сергей вернулся. Поставил чемодан обратно в угол. За ужином сидел тихо, ел молча. Валентина Петровна рассказывала про новый сорт томатов, который обещали невероятный урожай. Людмила кивала, подкладывала ей салат. — Серёженька, ты чего смурной такой? — спросила Валентина Петровна. — Устал, — коротко ответил он. Людмила посмотрела на него через стол. Ничего не сказала. Она ждала. Она знала, что это только передышка. Через три дня Сергей снова начал. Теперь он был подготовлен — или думал, что подготовлен. — Люда, я всё обдумал. Мать остаётся здесь. Я буду переводить тебе деньги на её содержание ежемесячно. Двадцать тысяч. Двадцать пять. Сколько скажешь. — Ноль. — Что — ноль? — Ноль рублей. Потому что она здесь не останется. — Это жестоко, Люда! — Жестоко? Ты бросаешь семью ради женщины, с которой спишь четыре месяца, и мне рассказываешь про жестокость? — Она здесь привыкла. У неё комната, вещи, распорядок. Она на дачу твоей… — Моей — что? Моей матери? Нет, Серёжа. Это дача моих родителей. Валентина Петровна ездила туда, потому что мы были семьёй. Мы перестаём быть семьёй — исчезают все привилегии. Дача, комната, мой холодильник. Сергей вскочил со стула. Прошёлся по кухне. Остановился у раковины, повернулся. — Ты мстишь.
— Нет. Я расставляю точки. Есть разница. — Ты наказываешь меня через неё. Через пожилого человека. Людмила встала. Подошла к нему вплотную. Голос её стал тише, но жёстче. — Серёжа, когда Валентина Петровна продала свою квартиру и отдала деньги тебе и Алине, я промолчала. Когда она осталась без жилья и переехала к нам, я приняла. Шесть лет она живёт в моей квартире, ест мою еду, пользуется моей стиральной машиной, и я ни разу, слышишь, ни разу не попрекнула. Но я делала это для семьи. Семьи больше нет — ты сам её убил. Значит, и обязательства мои закончились. — Ты не можешь выставить пожилого человека на улицу! — Я её не выставляю. Я отдаю её тебе. Её сыну. Это логично, справедливо и законно. Сергей отошёл. Сел обратно. Опустил голову. — Кристина не согласится. — Тогда у тебя задачка со звёздочкой. Он поднял на неё глаза. В них было что-то новое — не злость, не обида. Отчаяние. Людмила увидела это и не отвела взгляда. — Я дам тебе неделю, — сказала она. — Семь дней. Потом я сама решу вопрос.
— Что это значит? — Это значит то, что я сказала. Наталья приехала в тот же вечер. Они сидели на кухне, после того как Валентина Петровна ушла к себе, а Сергей уехал — видимо, к Кристине. — Он тянет, — сказала Людмила. — Конечно тянет. Он надеется, что ты отступишь. — Не отступлю. — Я знаю. Поэтому давай думать на шаг вперёд. Если через неделю он не заберёт — что ты сделаешь? Людмила достала из ящика блокнот. Открыла чистую страницу. Написала адрес студии Кристины — она узнала его ещё в ноябре, когда начала подозревать. — Вот что я сделаю, Наташ. Я позвоню Валентине Петровне и скажу ей правду. Всю. А потом закажу грузовое такси. Наталья посмотрела на блокнот. Потом на подругу. — Людка, ты страшный человек. В хорошем смысле. — Ты приползёшь на коленях, — пророчила свекровь, когда Нина уходила, но кто в итоге приполз Неделя прошла. Сергей не сделал ничего. Он приходил, уходил, спал в гостиной на диване, избегал разговоров. Вёл себя так, будто ультиматума не было. Будто всё рассосётся само. На восьмой день, в субботу, Людмила позвонила Валентине Петровне. Та была на кухне, резала яблоки для шарлотки.
— Валентина Петровна, сядьте, пожалуйста. Мне нужно вам кое-что рассказать. — Господи, что случилось? — Сергей уходит от меня. К другой женщине. Её зовут Кристина, у неё студия на Левобережной. Валентина Петровна положила нож на стол. Медленно. Аккуратно. Так кладут предметы люди, которые боятся, что если движение будет резким, то разрушится что-то ещё. — Давно? — Четыре месяца. — Почему он мне не сказал? — Потому что он хотел уйти, а вас оставить здесь. На мне. А я не согласна, Валентина Петровна. Простите, но вы — его родственница. Не моя. Пожилая женщина молчала долго. Минуту, может две. Людмила не торопила. — Я понимаю, — сказала наконец свекровь. — Ты права. Я ему позвоню. — Не надо звонить. Я уже всё организовала. Завтра утром приедет машина. Наталья поможет мне собрать ваши вещи. Я дам вам адрес, куда ехать. — Он знает? — Нет. И не узнает. Пока грузчики не позвонят в дверь его Кристины. — Я ведь продала квартиру для них. Для Серёжи и для Алины. Думала, помогу детям, а сама как-нибудь. «Как-нибудь» оказалось — ни угла, ни стены за спиной. — Я знаю, Валентина Петровна. Но это не меняет того, что сейчас ваше место — рядом с сыном. Где бы он ни был. Наталья приехала в девять утра следующего дня. Они работали быстро, без суеты. Коробки, одежда, постельное бельё, старое кресло-качалка, которое Валентина Петровна привезла из своей проданной квартиры. Торшер с абажуром из плотной ткани.
Книги — четыре коробки. Пакеты с обувью. Зимнее пальто в чехле. — Наташ, вот эту коробку осторожнее, там фарфоровые чашки, — сказала Людмила. — Поняла. Валентина Петровна сидела в прихожей на табурете и смотрела, как из её комнаты выносят шесть лет жизни. Она не плакала. Женщины её поколения редко плачут при свидетелях. — Людмила, — позвала она тихо. — Да? — Прости меня. За сына. Людмила остановилась. Поставила коробку на пол. Подошла. — Вы ни в чём не виноваты, Валентина Петровна. Вы сделали для него всё, что могли. Даже больше. Проблема не в вас. — Я его неправильно вырастила. — Вы его вырастили. А выбор он сделал сам. Грузовое такси загрузили к одиннадцати. Людмила протянула водителю бумажку с адресом. Валентина Петровна села в кабину рядом с ним. Наталья стояла рядом с Людмилой и смотрела, как машина выезжает со двора. — Ты ему позвонишь? — Зачем? Он всё узнает через полчаса. — Свадьбу моего сына оплатишь ты, а то у нас денег нет, — заявила свекровь. Татьяна посмотрела на мужа, ожидая хоть слова. Он промолчал. Кристина открыла дверь на третий звонок. За дверью стояли двое мужчин в рабочих перчатках, а за ними — коридор, заставленный коробками, креслом и торшером. — Вы кто? — Доставка. Вот, по этому адресу. Куда заносить? — Какая доставка?! Я ничего не заказывала! Из-за спины грузчиков появилась Валентина Петровна. В бежевом пальто, с дорожной сумкой через плечо, с выражением лица человека, которого жизнь протащила по камням, но не сломала.
— Здравствуйте. Вы, видимо, Кристина? Я — Валентина Петровна, Серёжина… Я его мать. Кристина побледнела. Набрала Сергея. Он ответил на пятый гудок. — Серёжа, тут… Тут какие-то грузчики, коробки и… и твоя… Валентина Петровна. — Что?! — Она стоит у меня в подъезде! С вещами! С креслом! — Не впускай! Я сейчас приеду! — Куда «не впускай»?! Она уже заходит! Сергей примчался через двадцать минут. Влетел в студию и увидел картину: мать сидела на своём кресле-качалке посреди единственной комнаты, вокруг неё — стена из коробок, торшер стоял у окна, а Кристина забилась в угол кухонной зоны с телефоном в обеих руках. — Что здесь происходит?! — выдохнул Сергей. — Серёженька, — сказала Валентина Петровна негромко. — Людмила мне всё рассказала. Ты, оказывается, уходишь. Ну вот я и пришла. К тебе. — Нет-нет-нет. Нет! — Что — нет? Я — нет? Серёжа, ты хочешь сказать, что тебе не нужна собственная мать? Кристина шагнула вперёд. Голос у неё дрожал, но не от страха — от нарастающего бешенства. — Серёжа, ты мне обещал тихий, спокойный переезд. Ты и я. Ты сказал — никаких проблем. А теперь у меня в квартире двадцать коробок и пожилая женщина с торшером! — Кристина, я разберусь…
— Как?! Как ты разберёшься?! Куда ты её денешь? Здесь тридцать восемь метров! Тут двоим-то тесно! — Я позвоню Людмиле. Она перегнула. Она не имела… Он набрал номер. Людмила ответила сразу. — Алло? — Люда, ты что натворила? — А что не так, Серёжа? Ты уходишь — она едет с тобой. Я тебя предупреждала. Неделю назад. — Ты не можешь так со мной! — Я уже сделала. Обратной дороги нет. Комната убрана, замок поменян, ключи новые. — Какой замок?! — Входной. И замок на её бывшей комнате тоже новый. Там теперь мой кабинет. Вернее, будет. Я уже купила стеллаж. — Людмила! — Серёжа, не кричи. Ты взрослый человек. У тебя есть выбор: либо ты живёшь с Кристиной и Валентиной Петровной в студии на тридцати восьми метрах, либо ты сам ищешь ей жильё, либо ты звонишь сестре Алине и просишь её взять Валентину Петровну к себе. Вариантов много. Ни один из них не включает мою квартиру. Он отключился. Посмотрел на Кристину, которая стояла с красным лицом и подрагивающей нижней губой. Посмотрел на мать, которая покачивалась в кресле с видом человека, принявшего свою судьбу. — Серёженька, — снова сказала Валентина Петровна.
— Ты ведь не откажешься от меня? — Я… Нет. Конечно, нет. Но… — Вот и хорошо. Где я буду спать? Кристина подошла к Сергею вплотную. Её шёпот был таким тихим, что Валентина Петровна не могла расслышать, но по артикуляции читалось каждое слово. — Серёжа, или она уезжает отсюда сегодня, или уезжаешь ты. С ней вместе. Мне такой цирк не нужен. — Кристина, подожди… — Нет. Не подожду. Ты мне обещал нормальную жизнь. А привёз проблему в коробках. Я не подписывалась на это. Он вышел в подъезд. Сел на ступеньку. Позвонил Денису. — Денис, у меня катастрофа. — Людмила отправила Валентину Петровну к Кристине? — Откуда ты знаешь?! — Я бы на её месте сделал то же самое. Серёга, я тебя предупреждал. Ты меняешь шило на мыло, а мыло-то оказалось скользкое. — Что мне делать? — Возвращаться. — Людмила поменяла замки. — Тогда стучать. Долго, настойчиво, с повинной головой. И молить, чтобы открыла.
— Я не могу так! — Можешь. Вопрос — хочешь ли. Потому что альтернатива — жить втроём в студии. Ты, Кристина и Валентина Петровна. С торшером. Сергей сидел на ступеньке ещё полчаса. Из-за двери доносились голоса: Кристина что-то горячо объясняла Валентине Петровне, та отвечала спокойно и обстоятельно. Кажется, речь шла о том, где поставить кресло. Он набрал Людмилу снова. — Люда, я возвращаюсь. — С Валентиной Петровной? — Да. — Нет. — Что — нет? — Ты не возвращаешься, Серёжа. Не с ней и не без неё. Ты свой выбор сделал. Чемодан собрал. Рубашки сложил. Решение принято. — Люда, я передумал! — А я — нет. Я не перевалочный пункт, Серёжа. Не гостиница, куда можно вернуться, когда в другом месте стало неудобно. Ты уходил не от плохой жизни. Ты уходил за лучшей. Вот и живи в ней. — Людмила, я прошу тебя… — Серёжа, позвони Алине. Она получила половину денег от квартиры Валентины Петровны. Пусть и она возьмёт на себя половину ответственности. Вы вдвоём в это вляпались — вдвоём и решайте. А я наконец-то поживу для себя. Она положила трубку. Наталья, которая всё ещё была у неё в квартире, разливала чай по кружкам. — Ну что? — Хочет вернуться. — А ты? — А я — нет. Знаешь, Наташ, смешная вещь. Он двенадцать лет думал, что это он живёт со мной. А на самом деле это я жила с ним. Из вежливости.
По привычке. Потому что так было проще. Теперь — всё. Простота закончилась. Наталья поставила перед ней кружку. — За новую жизнь? — За новую комнату. Я там стеллаж хочу — от пола до потолка. Дубовый. С подсветкой. — Красиво. — Очень. А на Левобережной, в студии, которая ещё утром была храмом романтики и свежего начала, Сергей стоял среди коробок и смотрел, как Кристина молча пакует его вещи обратно в чемодан. Тот самый чемодан. Валентина Петровна качалась в кресле и негромко напевала что-то из советского — то ли «Надежду», то ли «Опустела без тебя земля». Он понял, что идти ему больше некуда. И что виноват в этом только он сам.
